«Как забрали в шортах и тапках, так на войну и отправили»

Ольге (имя изменено) с Дальнего Востока 18 лет. В прошлом году её старший брат погиб в Украине на первом же боевом задании. Его силой заставили подписать контракт, несмотря на инвалидность и белый билет.

— Уже год я живу без своего брата и ежедневно пропитываюсь всё большей ненавистью к своей стране. Я не могу говорить о таком открыто, потому что всё, что здесь пишу, строго карается «законом».

Мне и письмо это писать страшно. Но я хочу, чтобы эту историю услышали. Хочу, чтобы люди знали.

Я всегда боялась войны. Помню, как ещё лет в пять, когда над домом пролетали учебные военные самолёты, я, сжимаясь от страха, прибегала к матери в комнату с мыслью: «А что, если это война?» Я была ребёнком очень впечатлительным и эмпатичным.

Нам всегда напоминали о 1941–1945 годах. Я прочла много книг, статей и историй на эту тему. До ужаса боялась, что застану время, когда у нас тоже будет война.

И я застала. Застала её со стороны страны-оккупанта.

Помню тот самый день и неописуемый стыд за то, что это делает моя страна. Мне было 12. Я ничем не могла помочь. И всегда была против происходящего.

А в 2025-м моя родина убила моего брата. Это был светлой души человек. Намного светлее, чем я. Он никогда даже паучков и жучков не убивал. У него был белый билет, он инвалид: частые боли, ограничения в работе. Он с детства очень хотел быть машинистом, но состояние здоровья не позволило.

Брату исполнилось 24 уже на полигоне, буквально за месяц до смерти. В общей сложности он провёл на войне менее двух месяцев. Полтора из них прошли на полигоне. Их подготавливали, штурм как-никак. Ушёл на своё первое и последнее задание 6 сентября, умер 9 сентября.

Он никогда и не думал о войне и туда, естественно, не хотел. Помогал животным по мере возможности, работал на обычной работе на производстве. Жил спокойную жизнь — друзья, семья, работа. Он был очень искренним и иногда будто по-детски добрым. Верил людям, верил в мир.

В конце июня мой брат пропал на три дня, а после моя мать получила от него видео с незнакомого номера, где он уже находился «в точке» (посёлке, из которого ребят отправляют непосредственно в Украину).

Всё, что я перечисляю далее, было со слов брата. Перед его гибелью, где-то около недели-двух, у меня была возможность изредка поговорить с ним, два раза даже пообщаться по звонку. Тогда он мне и рассказывал, как там у них всё и как всё произошло.

Их остановили на проверку документов. Брат был неформальной внешности: проколотые уши и цветные волосы. Этим, видимо, привлёк внимание сотрудников полиции, потому что проверить рюкзак решили только у брата, хотя он был с друзьями.

В рюкзаке были петарды: четыре «Корсара» и отдельно газовый баллон.

Брат с друзьями путешествовал по Приморью. Никогда ничем плохим не занимались, просто рассматривали красивые и иногда заброшенные места/посёлки.

Из шалостей могли лишь позапускать петарды где-нибудь в полях смеха ради. Молодые парни, что с них взять?! Сама несколько раз присутствовала на таких выездах, и ничего противозаконного не было.

Сотрудники полиции забрали брата в отделение, а следствие привязало ему статью: он обвинялся в изготовлении взрывчатых устройств (вероятно, статья 223.1 УК РФ — прим. ред.), грозили от 8 до 12 лет лишения свободы.

Его друг рассказывал мне, что после приезжали и к нему домой с обыском. Хотели забрать как соучастника.

Формально петарды и газовый баллон действительно могут входить в состав взрывчаток.

И потом начались те три дня. Избивали, морили голодом, не давали выйти на связь и грозили тем, что, если он не подпишет контракт, то сгниёт в тюрьме, а семье будет плохо.

До сих пор помню его дрожащий голос, истории о том, что с ним делали сотрудники полиции и чем угрожали. Его морили голодом трое суток, били и заставляли подписать контракт, угрожали, что всем его родным не поздоровится, если не подпишет.

Ему было страшно, плохо, и совсем не было времени на раздумья. Его просто сломали, продавили.

Помню его слёзы: «Я не хочу убивать, я не хочу умирать. Хочу жить. Очень хочу домой». Он хотел жить в тихой деревне, держать скот и огород. С детства об этом мечтал. И точно не хотел вторгаться на чужие земли и нарушать чужой покой.

Инвалида — отправили в штурм. Он даже оружие в руках правильно держать не умел.

Он говорил, что переживал за нас. Говорил, что с первого дня после подписания жалеет о сделанном и безумно хочет домой. Что лучше бы сидел, чем на войне. Говорил это ещё тогда, когда был в России.

Мы не знали, где он. Месяц от нас вообще скрывали информацию о нём. Мы не знали, куда его отправили, какие подразделение и часть. Подписал контракт — на следующий день уже был в посёлке, а через два дня уже в Украине.

Делали всё очень быстро и очень скрытно. Видимо, чтобы мы не успели ничего с этим сделать и как-то помочь.

Информацию нам раскрыли, когда было уже поздно. Когда ни суды, ни что-либо ещё уже не помогут. Хотя мы до последнего писали обращения во всевозможные инстанции и просили помощи, оспаривания и отмены контракта. Нас везде игнорировали.

Все выплаты за службу моего брата были также у него отобраны. На момент его нахождения на полигоне карта брата, на которую приходили выплаты, находилась у командира. Он делал покупки для ребят, потому что они не могли покинуть полигон. Их жизнь была ограничена тренировками и ночлегом под землёй.

После смерти брата через некоторое время мы зашли в его аккаунт в банке и нашли списания и снятия на более чем 2 миллиона рублей. За день были снятия по 50–200 тысяч рублей. Там были траты на бензин, магазины мебели и подобные вещи, которые брат явно покупать не мог. Да и выйти за пределы полигона не мог.

Он сам потратился только на недорогой телефон для связи с нами. И заказывал ещё коробку энергетиков с шоколадкой. У него совсем не было вещей с собой: как забрали в отделение в шортах и тапках, так на войну и отправили. Не дали даже собраться. Он рассказывал, что у него даже носков нет, ноги берцами натирал.

Мы узнали о его гибели в конце сентября. Сначала в группе родственников роты начали «доводить информацию». Мы в неё старались не верить, мало ли что родственники сослуживцев говорят. Но позже из военкомата пришло подтверждение, а за ним свидетельство о смерти, подробное, вплоть до координат места гибели.

Родители, как и я, до сих пор не оправились. Мы всей семьёй и до гибели брата, мягко говоря, не любили нашу власть.

Брат хотел жить. Моя родина не дала ему такой возможности, решив, что он будет очередным пушечным мясом.

Гибель брата перевернула мою жизнь.

Я никогда не поддерживала войну, но после случая с братом питаю искреннее отвращение к своей родине и к власти — в особенности.