Шаши Мартынова: «Только сейчас мы поняли, что это насовсем»

Шаши Мартынова — переводчица, писательница, издательница. Покинула Россию после начала полномасштабного вторжения российских войск в Украину. Сейчас живёт вместе с мужем, переводчиком Максом Немцовым в Греции, в Салониках.

«Нам, как переводчикам, людям слова, стало очень душно. Есть официальная цензура, которая мешает нам работать, выполнять наши профессиональные задачи, потому что переводчик обязан переводить то, что написано, а не то, что хочет партия и правительство».

Поговорили с Шаши о войне и её влиянии на культуру, о любимых книгах и о том, почему эмигранту из России хорошо в Салониках.

Смотрите новый выпуск «Очевидцев». 

Благодарим «Пражскую книжную башню» за помощь в организации съёмок.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Шаша Мартынова. Я перевожу художественную литературу, поэзию, прозу последние 15 лет и занимаюсь книгоизданием и всеми издательскими процессами с 1998 года в Москве. И последние 4 года мы по сумме политических и личных обстоятельств живём преимущественно в Салониках в Греции.

И я пишу — у меня издано несколько сборников поэзии, вышло три романа уже теперь, сборник детских текстов, детская сказка и одна книга автофикшн. Вот, пожалуй, профессионально вот так. Мне 50 лет. Я замужем за классиком русского перевода, ныне живущим Максимом Немцовым. И, наверное, всё.

Вы известная переводчица. Расскажите, кого вы переводили и кто ваши любимые авторы.

— Из моих авторов — Стивен Фрай, Джонатан Коу. Я переводила Сальвадора Дали, Нила Геймана понемножку, Тану Френч из современных авторов. Я переводила много ирландских прозаиков-модернистов: Флэнна О’Брайена переводила очень много, Джеймса Стивенза, и большой сборник ирландского фольклора Йейтса тоже я переводила.

Было много работ поэтических, особенно последнее время мы с мужем много переводим современных американских поэтов. И ещё, наверное, отдельно кого стоит упомянуть… У меня просто 95 книг в переводе, и это уже такая большая коллекция фамилий. Но в основном, да, я акцентируюсь — у меня премия Андрея Белого, которую мне присвоили несколько лет назад, она связана с популяризацией ирландской прозы и с переводом ирландских авторов первой половины XX века.

Вы и сейчас переводите современных американских поэтов?

— В основном этим занимается Макс, а я редактирую его переводы. И мы много работаем с современной американской поэзией, за что очень благодарны соответствующей гуманитарной американской программе, которая финансирует эти переводы на русский язык для их подкаста «Современные американские поэты на русском языке».

И это замечательное знакомство с современной американской поэзией и с тенденциями в ней. Она очень разнообразная и очень интересная: там много и повесточной, если угодно, то есть политически заострённой поэзии, и много лирики. В общем, это прямо богатый, интересный мир. И мы рады, что до сих пор, невзирая ни на какие политические пертурбации, есть возможность предлагать русскоязычному, русскопонимающему читателю американскую поэзию и вообще американские поэтические тексты.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Во-первых, по понятным причинам нам как переводчикам, людям слова, стало очень душно. Есть официальная цензура, которая мешает нам работать, мешает выполнять наши профессиональные задачи, потому что переводчик обязан переводить то, что написано, а не то, что хочет партия и правительство.

И поэтому нам приходится каждый раз… Поскольку мы работаем с российскими издателями по-прежнему в том же объёме, плотно — ничего меньше не стало, потому что, к счастью, проза на русский язык переводится достаточно активно. Понятно, что не все авторы сотрудничают с Россией, но те, которые сотрудничают, продолжают это делать. За это им большое спасибо, мы им признательны, что они придерживаются общего отношения к происходящему: война войной, культура по расписанию.

То есть люди должны продолжать обмениваться, невзирая на всё безумие и сумасшествие российского руководства, культура должна продолжать дышать в обе стороны. Нельзя сказать, что русских авторов начали переводить как-то активнее — скорее активнее переводят публицистику, связанную с современной политической повесткой.

А художественная проза переводится с русского на другие языки так же немного — потому что язык сложный по массе причин, не связанных с войной, да и переводить художественную литературу очень дорого. А вот с английского на русский она продолжает переводиться активно. Мы много работаем с Максом и в связи с нашими авторами, которых мы переводили до войны, и с новыми авторами, которые появляются на рынке.

Война повлияла ещё таким интересным образом на издательские пакеты: в них стало появляться гораздо больше так называемого бэк-листа. То есть это пул авторов и книг, которые давно вышли в public domain, вышли из-под авторского права. Они просто настолько старые, что уже не находятся в зоне авторского права и не облагаются авторскими отчислениями: можно брать и переводить.

С этими текстами сейчас российские издатели тоже работают активнее, потому что с ними гораздо проще и в финансовом отношении, и из-за затруднённых валютных переводов. Если авторских отчислений делать не нужно, то и хлопот меньше. С этими текстами мы тоже работаем. Я счастлива, что многие ирландские неподцензурные авторы тоже оказались в поле нашей работы. Это большая удача и счастье, потому что «не было бы счастья, да несчастье помогло». Но это такая маленькая частность, которая на общем фоне ничего не скрашивает и не сглаживает.

Если говорить о современной прозе, которая вся целиком содержит то, что сейчас является объектом цензуры — обсценная лексика, вещества, квирность и все вопросы политики… Как только там появляется какой-то ультрасовременный вопрос вроде российско-украинского конфликта, всё это автоматически подпадает под цензуру. Если книга оказывается куплена издателем по недогляду, переводчику приходится иметь с этим дело.

В больших издательствах переводчика даже не спрашивают: там просто всё вымарывается, заливается чёрным, вырезается — ну и текст в итоге получается кастрированный. Читатель получает непонятно какой текст, который очень смутно связан с оригиналом. И главное, что переводчика никто не спрашивает, если такое происходит в больших издательствах.

Нам, к счастью, пока не приходилось с этим сталкиваться напрямую, но бывали ситуации, когда нам обоим приходилось извиваться и придумывать, каким образом обтанцевать конкретный абзац, чтобы в нём никакие уши не торчали и издателю не пришлось ничего заливать.

Я сама перевожу в том числе буддийскую литературу. Вышел сборник Чогьяма Трунгпы — это буддийский наставник, один из проводников буддизма на Западе ещё в конце шестидесятых — начале семидесятых годов. У него при жизни вышло два поэтических сборника, которые я нашла способ издать под одной обложкой в Москве. Я переводила его в начале этого года.

Предисловие к одной из этих книг писал Аллен Гинзберг, и там есть «гашишные переулки Парижа» и всё прочее. И вот эти все слова нужно было запикать. Издатель сказал, что очень не хочет закатывать книжку в целлофан и писать на ней огромными буквами про упоминание наркотических веществ. Пришлось всё это крестиками и звёздочками запикать.

Я была против вычёркивания вообще, словно этой строки там нет, поэтому пусть она будет запикана звёздочкой. Таких мест было всего два. Я прекрасно всё понимаю: мы с издателем знаем друг друга 30 лет, зачем мне его подводить? С другой стороны, зачем подводить наших читателей, которые не смогут эту книгу в магазине полистать из-за целлофановой упаковки? Да и уродливые плашки на красивой книге видеть не хочется.

Это всё мелочи, но в нашей профессии они есть. Нам обоим было очень важно иметь возможность сотрудничать с онлайн-сборником Линор Горалик ROAR. Мы для него волонтёрим с самого начала, с первого номера — вышло уже около 25 номеров. Мы всё время переводим для этого сборника тексты людей с русского на английский. Я сама там публиковалась несколько раз как поэт.

Этим сложнее заниматься из России. Там есть переводчики внутри страны, кто переводит под псевдонимом или вообще не указывает фамилию, чтобы не подставляться. Мы подписываемся под своими переводами, и такую возможность имеем, находясь за пределами страны.

Ну и потом есть ещё один нюанс. У меня 8 лет стабилизированная четвёртая стадия рака. В России я была бы уже на пятой линии терапии, и у меня не было бы никаких шансов в Москве, потому что Россия практически целиком выпала из клинических исследований. Чтобы обгонять свою болезнь, мне нужно находиться на Западе: здесь шансы на получение экспериментальных терапий кратно выше. К сожалению, из-за произошедшего в 2022 году Россия больше почти ни в каких клинических исследованиях не участвует.

Как вы оказались в Греции?

— Мы давно филлелины оба и любим Грецию уже лет 12. Начали ездить туда ещё до крымской кампании по сугубо климатическим причинам: нам быстро надоедала московская зима, и мы уезжали работать в тепло. Переводчик не привязан к месту работы: сначала мы ездили в Испанию на месяц, просто приезжали с компьютерами и работали на солнышке.

А в 2014 году приехали на Крит и совершенно влюбились. Выходишь на тот момент из самолёта… А там аэропорт был совсем для кукурузников — маленький сарайчик без рукавов и автобусов, ты просто идёшь по посадочной полосе. Мы вышли и прямо заплакали: поняли, что приехали на родину, это наше место. И очень полюбили его сразу.

Потом мы много раз туда возвращались. В 2018 году, когда я заболела, мы после моей химиотерапии поехали туда восстанавливаться и провели там какое-то время, потому что это прямо целебное место.

А когда случился начало 2022 года, моя буддийская распределённая семья — мы очень друг друга поддерживаем, и все как один демократы (канадско-американская часть нашей тусовки)… Девчонки спросили нас с Максом: «Ну и что вы себе думаете дальше, как жить-то?» Мы почесали репу. Тогда мы оба уже были с визами. Разговаривали эти разговоры, а потом в начале апреля стало известно про Бучу, и мы поняли, что уезжаем совсем или по крайней мере попробуем.

Нам сказали, что в Европе лучше выбрать Германию или Грецию, потому что у нашего учителя там преимущественно люди, с которыми мы были связаны через одни руки. Мы подумали, что Германия — нехорошее решение: туда едет много украинцев, и мы не хотим оттягивать на себя ресурс. Он нужнее людям, которые остались без крова. Пусть Германия потратит свои бюрократические и финансовые ресурсы на них.

А мы поедем в Грецию: во-первых, мы её любим и она нам понятна; во-вторых, Греция приняла несопоставимо меньше украинцев по сравнению с Польшей и Германией. Греция пережила свой беженский кризис в десятые годы, когда принимала Ближний Восток и Сирию — страшная ситуация была и на юге Италии, и в Греции, ведь это передний край нелегальной миграции. С 2015 по 2018 год Греция абсорбировала сотни тысяч беженцев, а украинцев приняла мало. И мы решили, что будет честнее и экологичнее, если мы пойдём туда.

В Салониках мы не были никогда до этого. Приехали в город, нас принимала 85-летняя мама нашей подруги из Салоник — светская дива преклонных лет. Мы переночевали первую ночь, она говорит: «Оставайтесь у меня, живите со мной». Но она разговаривает безостановочно.

Мы вылезли в город, весь первый день ходили по Салоникам и поняли, что остаёмся здесь. Это хороший город для нас. Макс сразу в него влюбился, потому что это «Владивосток здорового человека»: приморский город на сопках, много всякого народу понамешано, город-фронтир с колоссальной историей — в отличие от Владивостока, которому 150–170 лет.

Мы немедленно сняли микроскопическое жильё и съехали от хозяйки, потому что хотелось быть самими собой: приходить поздно, гулять всю ночь и знакомиться с городом. Он очень быстро зашёл нам под кожу, и я написала целый роман про это.

Расскажите подробнее о своём романе «Превосходные дети пространства и времени». Как возникла идея и о чём он?

— Это роман-благодарность. Текст про Грецию начал возникать с того момента, как мы приехали в неё первый раз 12 лет назад. Но тогда мы были наскоками: самое долгое время — 2 месяца подряд. Критической массы ощущений от места не накапливалось.

На Крите у нас было мало друзей, мы были предоставлены сами себе, много ходили пешком и ездили. А в Салониках мы мгновенно обросли кучей друзей, преимущественно греков. Очень хотелось написать про этот город — фактура потрясающая! Это музей ЮНЕСКО под открытым небом: 15 объектов ЮНЕСКО шести разных эпох — эллинской, римской, византийской, османской и современной.

И весёлые, живые, довольно злые люди. «Злые» в значении того, что это рассадник левачества и последний оплод коммунизма. Разговаривать с ними интересно: никто из них не был в Советском Союзе, но все его поклонники и мечтают построить СССР на территории отдельно взятых Салоник. Общение с ними было колоритным, и хотелось втащить этих людей и фактуру города в текст на русском языке. Хотелось написать роман именно про греков, а не про русскую эмиграцию.

Время действия — июнь 2024 года, всё происходит в течение трёх недель. Мне было важно выбрать именно этот момент, потому что в ноябре 2024 года в Салониках пустили метро, которого город ждал примерно 100 лет. Мне нужен был город без метро, чтобы перемещения по нему были полностью наземными.

Это как в детективах: когда появилась мобильная связь, законы жанра сдвинулись. Невозможность оказаться в любой точке и связаться с кем-то немедленно наращивает автору возможности построения острого сюжета и триллерности.

Во-вторых, ключевая интрига романа завязана на летнее солнцестояние около 21 июня. Мне нужно было подобрать время между 2023 и 2024 годами, так как в романе есть немного и про израильскую, и про украинскую войну. Важно было, чтобы действие происходило после 7 октября 2023 года. В итоге остался только июнь 2024 года.

О названии романа я не могу рассказывать — это главная интрига. Разъяснение названия происходит при раскрытии главного секрета текста: кто эти дети и почему они так называются. В романе есть центральная интрига и три небольшие дополнительные. Одна развязывается в последнем абзаце, две другие — чуточку пораньше. Всё это создаёт атмосферу весёлой и нежной игры.

В описании к роману говорится, что он и о поиске новой идентичности. А вы уже смогли её найти?

— Мы не то чтобы стремились её найти, в ней нет большой потребности. Макс идентифицировал себя как человек из Владивостока. Он никогда не считал себя россиянином и тем более москвичом, хотя 20 лет прожил в Москве. Но тот рок-н-ролльный Владивосток, который был ему дорог, распался и умер. Когда отпала эта идентичность, другие были не нужны. Москву природнить не получилось, а в 2022 году пришлось с этим завязать.

Я москвичкой себя никогда не чувствовала. Родилась и прожила всю жизнь в Москве, но с городoм были трудные отношения. Не люблю большие города, в них тяжело: ты становишься винтиком несоразмерного города.

Салоники гораздо соразмернее человеку — они в 15 раз меньше Москвы (около 1 млн человек). Мы понимаем, что никогда не станем греками — мы не в том возрасте и не освоим язык свободно. Мы общались с понтийскими греками, которые репатриировались в девяностые: они прекрасно говорят по-гречески, но всё равно чувствуют себя не вполне своими по сравнению с коренными. Мы на это даже не претендуем.

Нам очень нравится быть иностранцами в Салониках. Это и есть наша идентичность — иностранцы в Салониках. Поскольку мы общаемся на английском, мы даже не «русские иностранцы», а просто пришлые.

Салоники — город иммигрантский и беженский исторически. В двадцатые годы произошёл так называемый Смирнский обмен населением между Грецией и Турцией. Из Греции уехало 800 тысяч мусульман, а из Турции выселили 1,2 миллиона православных христиан. Вся эта волна прошла через Македонию и Салоники.

Салоники абсорбировали огромный поток людей. Для местных пришлые люди — норма соседства, поэтому уровень открытости и дружелюбия запредельный. Это самое гостеприимное место из всех, что я видела. К русским в Греции тоже относятся отлично — во многом из-за общего православия и исторической памяти.

Были ли у вас случаи, когда вам было стыдно говорить, что вы из России?

— Поначалу было, но потом всегда следует одна и та же предсказуемая реакция местных: «Ну, вы-то здесь! При чём тут вы и Путин? У вас огромная страна, разве каждый отвечает за руководство?»

Греки не связывают частного гражданина с руководством страны, потому что своё руководство они тоже не любят, хоть и голосуют за него на честных выборах.

А почему люди из провинции в Греции за Путина?

— Греция — бедная страна, которая много должна Европе. Любой политик, способный противостоять Евросоюзу (который с одной стороны кредитует, а с другой — держит в подчинённом положении), вызывает у них симпатию. Они солидаризируются с «хулиганом», который не даёт их обидчику спуску.

Но когда начинаешь рассказывать им про уровень внутренних политических репрессий в России — про политзаключённых, цензуру, запреты и законы, — они трезвеют. Они про это ничего не знают, потому что европейские новости сосредоточены на военной теме. Когда объясняешь, что происходит внутри страны, они начинают понимать ситуацию глубже.

«Я не в изгнании, я в послании». Эту фразу Нины Берберовой часто трактуют как девиз первой эмиграции. Можно ли говорить о таком послании применительно к нынешней эмиграции, или нам ближе ироническое от Юза Олешковского: «Мы не в изгнаньи, мы в посланье…»?

— Мне кажется, мы именно посланники. Наша задача в том числе просветительская — рассказывать тем же греческим друзьям о реальном положении дел.

Продолжая выполнять свою культурную функцию как переводчики и авторы, мы поддерживаем те самые «понтонные мосты» культуры. Капитальные мосты подмыло, но плавучие связи благодаря издателям и литераторам сохраняются. Это невероятно важно: войны заканчиваются, а людям всё равно придётся жить рядом и разговаривать. Диаспора выполняет функцию форпоста культуры.

Что из последнего изданного произвело на вас наибольшее впечатление? Что бы вы порекомендовали почитать?

— Из публицистики читаю Виктора Вахштайна — всё, что он пишет. Благодарна издательству «Babel Tel Aviv» за то, что они его публикуют. Очень люблю Полину Барскову.

Нравится Вера Полозкова, её антивоенные тексты — она публикуется в «YETI Books». За время войны я сильно вдарилась в поэзию. Читаю и то, что пишут на английском мои греческие друзья-поэты в Салониках, например Ксения Калайдзиду — у неё очень яркая лирика.

Вы давно занимаетесь независимым книгоизданием. На ярмарке «Пражская книжная башня» кажется, что оно процветает. Это так на самом деле?

— Пока плато не достигнуто. Каждая следующая «Башня» в полтора-два раза больше предыдущей, участники уже едва помещаются в отведённом пространстве.

Многие уехавшие только сейчас, спустя 3–4 года, начали осознавать, что всё это надолго. Разрушить тонкую общественную ткань легко, а выстраивать заново приходится в разных странах и городах. В ближайшие 2–3 года будет бум независимого книгоиздания.

Ограничитель здесь один — бытовой: у эмигрантов часто нет места для хранения бумажных книг. Наша личная библиотека из 3000 томов осталась в Москве, и привезти её на съёмную квартиру без лифта — целая проблема. Издатели и читатели вынуждены с этим считаться.

Вы переводили книги Стивена Фрая, посвящённые древнегреческой мифологии. Смотрели ли вы «Одиссею» Нолана? Как относитесь к пацифистскому посылу фильма?

— Нет, не смотрела. Мы обязательно посмотрим фильм дома на экранах, когда он выйдет в цифровом качестве. По состоянию здоровья я не могу долго сидеть в кинотеатре с кондиционированным воздухом.

Любое произведение об ужасах войны для здорового ума является пацифистским. Война убивает, разрушает и отнимает ресурсы у созидания — это самая непродуктивная деятельность человека.

У Стивена Фрая в пересказе «Илиады» всё тоже пронизано этой тревогой. К сожалению, Фрай принципиально не работает с Россией из-за российских антиквирных законов. Он даже приезжал лично спорить с Милоновым в Санкт-Петербург. «Одиссею» и другие последние книги он в Россию уже не продавал. Но «Илиада» в его переложении — прекрасный пацифистский текст.

Чего боитесь больше всего?

— Для себя лично боюсь деменции. Относительно человечества я пессимист: есть ощущение, что его ничто не остановит в погоне за самоуничтожением.

Ковид мог бы стать поводом сплотиться перед лицом общей опасности, но этого не произошло. Сейчас мы движемся к цифровому феодализму, и человечество в азарте и погоне за наживой не останавливается.

Из личных опасений — очень хочу быть рядом с мамой, когда придёт её время уходить. А самой смерти я не боюсь давно, так как давно живу с онкологическим диагнозом.

О чём мечтаете?

— Хотела бы пожить с паспортом, который позволяет свободно ездить по миру без виз. Мечтаю о том, чтобы человечество сделало из меня оптимиста. Это моя главная мечта, и никто не может запретить мне мечтать.