Андрей (имя изменено) родом из Харькова. Высшее образование получал в Симферополе. На референдуме в 2014-м голосовал против «присоединения», но остался в Крыму и позже получил российское гражданство. 2022 год линией фронта отрезал Андрея от родительского дома. Он прервал карьеру в туристическом бизнесе — не смог общаться с людьми, терпимыми к вторжению. Сейчас ему 35 лет. Он зарабатывает копирайтингом и всё чаще думает об эмиграции.

— Я родился в Харькове. Прекрасный, культурный, интересный город-миллионник у границы с Россией.

Моя семья не интересовалась политикой до «оранжевой революции» 2003–2004 годов. Именно тогда, мне кажется, нас начали искусственно делить и стравливать — «русских» с «бандеровцами». Я, моя семья и моё окружение всегда были ультралояльны к РФ.

Мы жили в посёлке в паре десятков километров от границы с Белгородской областью и воспринимали соседей как большое развитое государство, а россиян — как братьев. Встречали Новый год два раза с разницей в час, смотрели российские телеканалы, болели за их страну во время международных соревнований и за сборную так же, как за своих.

В детстве я фантазировал, что, если придётся вдруг эмигрировать, то только в Россию — там будет легче всего.

Несмотря на это, я также любил украинскую эстетику: литературу, язык (родители плохо на нём говорят, но понимают), музыку, украинские телешоу и мультфильмы, песни и стихи украинских писателей.

Я учился в деревенской украиноязычной школе, где все занятия были на украинском, и мне это не казалось чем-то сложным. В 2008 году я закончил школу и поступил на журфак в Харькове, но спустя время отчислился и в 2011-м переехал поступать в Крым. Там жила любимая девушка, ради неё решил сменить обстановку.

Когда в 2014-м всё началось, я был прописан в Симферополе, и пришлось идти на референдум. Из того, что успел в Крыму увидеть, я понимал, что большинство крымчан проголосуют «за». Это выглядело логично для всех — крымчан, которые всегда считали себя россиянами, и для РФ, которой такая территория была важна.

Я с этим соглашался, но также осознавал, что это будет опасный прецедент для мировой политики и может стать напряжённо. Поэтому остался честен с собой и голосовал против присоединения.

Первое время всё было хорошо: хорошая стипендия, развитие полуострова, возможности. Родители были за меня рады и всячески меня уговаривали получить российский паспорт: «Большая страна — большие возможности для жизни». Сами они остались в Харькове. В итоге я женился в Крыму и со временем всё-таки стал гражданином РФ.

Всё это время до 24 февраля я продолжал ездить и навещать родителей по несколько раз в году, а с женой несколько раз даже провели в Украине отпуск, посетив несколько городов. Как и я, она очень скучала по украинскому языку, культуре, музыке, эстетике и всему-всему. И везде к нам относились хорошо: во Львове, Киеве, Запорожье, Харькове, Одессе. Никто не обвинял нас в предательстве. Никто не пугал нас запретом русского языка.

Я вообще, честно говоря, не помню ни одного харьковского мэра, который знал или говорил на украинском языке. Как нас можно было бы ограничить?

Когда всё началось, я работал в крупном туристическом комплексе, где отдыхали люди всех слоёв общества (и самые «большие» тоже). Происходящее обсуждалось часто и на разных уровнях, что наносило мне большой моральный удар.

Многие коллеги и друзья уехали из Крыма. Кто-то вообще из страны, избегая мобилизации. Я тоже уволился, хотя стоит отметить, что руководство моего комплекса не поддерживало военные действия, но открыто об этом не говорило.

В Украине буквально посреди фронта остались жить родители. Они отказываются бросать дом и животных, которых им оставили односельчане, сбежавшие с линии огня.

Большая часть моих одноклассников и друзей, если ещё живы, то прошли через ад войны. Школа моя разрушена, и места, где я гулял в детстве, — тоже. Даже после присоединения Крыма и начала войны на Донбассе они были скорее пророссийскими, за что папе много раз прилетало по голове.

Вторжение они ощутили самыми первыми: над их домом пролетало всё, что потом взрывалось в больших городах. Сейчас, спустя пять лет, они адаптировались: кое-как зарабатывают, занимаются огородом, досматривают брошенных животных. Но, как и все, хотят мира любой ценой.

Здесь у меня семья — жена и двое детей дошкольного возраста. С самого начала войны я чувствую внутри гнев, боль и безысходность. Я так и не смог найти новую работу, перебиваюсь удалёнкой и фрилансом.

Мой опыт работы релевантен только в сфере работы с клиентами/гостями, но мне тяжело общаться с людьми. Особенно если это туристы, которые к войне относились более лояльно, чем мы здесь. Когда ты живёшь где-то на Урале, для тебя всё это выглядит как какая-то далёкая войнушка. Соответственно, и позволяли в разговорах они себе больше. Сейчас же на себе это ощущают все — и больше энтузиазма я уже не слышал.

Друзей у меня не так много, я не особо экстравертный. Поговорить и обсудить это не с кем. В интернете давно нет людей, в комментариях всегда только боты. Одни: «Не бойтесь, прилетит хохлам ответочка», а вторые: «Вот вам ваш руський мир». Причём наверняка это пишут и живые люди, но для меня они тоже боты.

Последние два месяца теперь и Крым страдает от бомбёжек. Мы часто сидим без электричества, иногда без воды. И никто ничего не говорит.

У меня двое сыновей, и раньше я думал, что, когда они будут драться, я буду стараться разруливать их конфликты, чтобы понять, кто виноват. Сейчас я понимаю: мне всё равно, кто и почему начал, — я просто хочу, чтобы конфликт прекратился и люди перестали страдать.

Всё чаще думаю об эмиграции или хотя бы временном переезде в Сербию, Армению, Турцию или Грузию. Но очень переживаю, как это воспримут дети: всё-таки новый язык и реалии, а здесь — друзья.

С родителями стараюсь списываться по несколько раз в неделю. Они переживают за всех нас не меньше. Говорят, в Украине тоже есть люди, которые хотят мира, но там за такие желания могут обходиться ещё жёстче и строже, чем в России.

Я ощущаю, что абсолютно ничего не значу и ничего не стою. Что я просто летящая щепка во время рубки леса. И единственное, что я могу выбирать в этой ситуации, — в какую сторону падать. Это совсем не то, что я хотел бы оставить своим детям. И надеюсь, ситуация повернётся так, что все мы останемся живы, здоровы, а наши следующие поколения будут жить в мире. Потому что на это поколение надежды нет.