Владислав (имя изменено) — программист. Ему 41 год. Сейчас он живёт на Балканах. Долгое время считал себя человеком вне политики. Власть не поддерживал, но и не выходил на протесты, убеждая себя и других, что сопротивление опасно и бессмысленно. Это письмо — попытка понять, как страх, пропаганда и собственные заблуждения могут незаметно определить целую жизнь, не только свою, но и других.

— Я сразу должен сказать: в одиннадцатом–двенадцатом годах я был тем, кто отговаривал. Не наблюдателем, не сомневающимся. Я отговаривал брата и друзей выходить на протесты, потому что был уверен: связываться с политикой опасно, им переломают жизнь. Убеждал, что всё это провокация. И ведь не потому, что был за власть. Власть я ненавидел давно.

И самое горькое — я ведь не из семьи, где любят начальство. Отец уважал Толстого и был против человека из КГБ во власти. В девяностых мы всей семьёй смотрели свободное НТВ, смеялись над «Куклами». А когда НТВ отжали, я был школьником и просто не заметил, как канал перестал быть нашим и стал их.

В университете во время выборов я сказал учительнице, раздававшей блокнотики и ручки с триколором исключительно тем, кто «за Путина», что я тоже за него. А в кабинке проголосовал за Хакамаду. Что-то во мне уже трещало, но понимания ещё не было.

Потом была Ливия. Я сидел на сайте «за Каддафи», сопереживал ему как своему. Каддафи был для меня уже не чужой диктатор за тысячи километров, а почти родной, осаждённый, обложенный со всех сторон. Когда его убили (и везде показывали, как убили), я впервые поймал себя на мысли: меня ведут. Кто-то специально кормит меня этими сводками, чтобы я чувствовал ровно то, что чувствую. Я ещё не понимал кто и зачем, но впервые увидел сам механизм.

И всё равно спустя несколько месяцев снова попался.

Я до сих пор помню тот сюжет НТВ про оппозиционеров у американского посла. Они отворачивались от камеры и повторяли: «вы сурковская пропаганда, вы сурковская пропаганда». И мне, человеку «вне политики», эти люди, которым было больше нечего ответить, казались глупыми. И меня убедило не враньё. Меня убедила настоящая съёмка, повёрнутая нужным боком. Меня одурачили не ложью, а правдой. Я думал, что я трезвый. А на деле был зелёным, наивным человеком, принявшим собственную неопытность за ум.

При этом режим я не любил никогда. Но это меня не спасало. Можно ненавидеть тех, кто наверху, и всё равно глотать всё, что они тебе показывают.

Настоящий перелом произошёл позже — после обычной кражи, жертвами которой стали мои родственники. Моё имущество тоже пострадало.

Я уговорил родственников обратиться в полицию. Пока записывали показания, ко мне подошёл человек в майке-алкоголичке, с крестом на груди, и спросил: «Ты шоль терпила?» Я испугался. Реально испугался. Я вслух предположил, что, может, он и обокрал нас. Полицейские только рассмеялись: «Не, это наш сотрудник».

И тут я его узнал. Мы учились в одной школе. Тогда он отбирал у школьников деньги. Именно про таких «Слово пацана». Теперь он стоял передо мной с крестом и корочкой, и был «нашим сотрудником».

Ещё в школе я был уверен: милиция нам помогает. А теперь, видя «нашего сотрудника» я понял, что страну держат те, кто в девяностые держал нашу школу: кто отбирал деньги, угонял машины, кто бил и оставался безнаказанным, — а теперь у них корочки, погоны и вся страна принадлежит им. Бандиты не проиграли девяностые. Они переоделись и пошли на службу.

Тогда же я понял и другое: канал моего детства давно уже не был свободным. Я смеялся над «Куклами» в девяностых и проспал момент, когда стало не до смеха.

Но это понимание было бесполезным: Болотная уже была проиграна. Те, кого я отговаривал, либо не пошли из-за меня, либо пошли без меня. Да и понимание это не сделало меня храбрее.

Я  не служил, бегал от призыва до призыва. Боялся ментов. Так и не вышел ни на один митинг. Лишь однажды в торговом центре, школьникам, раздававшим листовки в поддержку «Единой России», я сказал, что против режима и за Навального. До сих пор помню, как колотилось моё сердце. Ну и записывал ролики на YouTube на пару сотен просмотров.

А когда Навальный призвал выйти с фонариками, дошёл до окна. Во дворе стоял полицейский патруль. Я так и не вышел. Посветил фонариком из окна, из-за стекла, чтобы никто не заметил. 

В лифте тогда кто-то написал: «Единая Россия — воры». Кто-то смелее меня жил со мной в одном подъезде.

Лишь незадолго до отъезда я впервые начал помогать не в одиночку, а вместе с людьми, которых государство считало врагами. Проверял данные, занимался ресёрчем, помогал с архитектурой небольшого проекта. Никакого героизма. Но это уже было участие в общем деле.

К тому моменту я уже однажды эмигрировал — после Крыма прожил несколько лет в Эстонии. Потом вернулся в Россию из-за рождения сына и почти четыре года прожил в чужом для себя городе только ради возможности видеть ребёнка. Когда бывшая семья почти на год запретила встречи с ним, я понял, насколько легко можно потерять единственное, что для тебя действительно важно. Возможно, именно поэтому в феврале 2022-го смог уехать. Если бы продолжал регулярно видеть сына, наверное, не смог бы.

Работодатель ещё до войны говорил, что при необходимости поможет с переездом на Балканы. Я не верил во вторжение до самого утра 24 февраля.

Потом вышел из подъезда и увидел на машине соседа букву Z.

В тот же вечер я уехал.

Я выбрасывал в мусор только что купленные замороженные хинкали и был уверен, что через пару недель всё закончится, Украина выстоит, а мы скоро вернёмся домой восстанавливать свою страну.

Моя наивность ещё какое-то время защищала меня от осознания масштаба происходящего.

Сам переезд оказался удивительно простым. Если закрыть глаза на несколько месяцев скитаний по Турции и Балканам в ожидании документов, всё выглядело почти как путешествие. Гораздо тяжелее оказалось другое — круглосуточные новости, друзья в Украине, многие из которых перестали со мной общаться, и постоянное ощущение, что домой дороги больше нет.

Работая уже за границей, я продолжал общаться с сыном, отправлял ему игрушки, одежду, всё необходимое. Потом постепенно перестали работать видеозвонки, потом переписка. Прошло уже четыре года. Он живёт без меня дольше, чем жил со мной.

Потеряв единственное, что было для меня по-настоящему важным, я начал думать только об одном: как принести хоть какую-то пользу обществу. Поэтому и решил рассказать эту историю, хотя до сих пор считаю это небезопасным.

Сейчас, отсюда, я не могу перевести стрелки на ватников.

Когда меня спрашивают, почему Россия убивает украинских детей, часть меня хочет сказать: «Я был против». Но честная часть знает, что когда-то именно я говорил: «не всё так однозначно». Я сам был ватником. Я был одним из тех людей, которых сейчас презираю.

Настоящая цена не только в том, что мы потеряли родину.

Цена в том, что своими руками мы закрыли то окно возможностей, сами не понимая. Мы вручили свою родину людоедам, которые пожирают живую плоть внутри страны и снаружи.

Я пишу это для человека, который сейчас сидит у экрана и уверен, что именно он всё понимает правильно. Я не собираюсь тебя стыдить — я сам был тобой. Но если хоть раз мелькнула мысль: «а вдруг мной играют?» — не туши её.

Посмотреть назад и сказать: «Я ошибался», — не слабость.

Признать ошибку — это и есть первый шаг, чтобы начать её исправлять. Других вариантов просто нет.