«Я проживаю свою молодость в клетке»
Саше (имя изменено) 18 лет, она лесбиянка. Доучивается в 11 классе, работает преподавателем. В своём письме «Очевидцам» она рассказала, как война забрала у неё близких и право на свободу.
— Здравствуйте. Я плохо помню свои 13–14 лет.
Помню, когда началась война, моя подруга из Киева написала, что она срочно уезжает в Польшу, потому что их город бомбят, и что она не может мне писать, потому что родители запретили ей общаться с русскими друзьями.
Помню, что в марте 2022 года мама позвала меня и сестру, поставила к белой стене и сказала: «Будем фотографироваться на грин-карту, чтобы уехать в США». Мой дядя живёт в Штатах уже много лет, но боится возвращаться в Россию даже в гости, потому что знает, что его могут тут же развернуть, в лучшем случае — назад, в худшем случае — отправить на фронт.
Мы выиграли грин-карту и не смогли уехать: отец не дал разрешения на вывоз несовершеннолетних детей, поскольку не хотел уезжать сам. Он аполитичен, ему везде привольно, и мы никогда не говорили с ним о войне.
А потом начались отключения интернета, репрессии и запреты, из которых не выбраться.
Мама… Она говорит, что война везде и всегда страшна, но поддерживает блокировки, пресловутый богоспасаемый Макс, не верит в ужасы репрессивной машины и, к тому же, очень не любит ЛГБТ. Одно я знаю точно: она против смерти невинных людей на войне.
Преподаю гитару в музыкальной школе. Планировала поступать на врача, хотя уже сомневаюсь в стабильности этой профессии — мало ли, на войне медику жизнь не сахар.
В школах всё планомерно ухудшается: показывают фильмы о том, что в терроризме виноваты антироссийские зарубежные организации, желающие нам только зла, заставляют петь гимн каждую неделю. На стендах школьных стен висят «герои СВО». Мне повезло учиться в учреждении, где пропаганда не так сильна. Но моя младшая сестра в школе на уроках музыки изучает Шамана, а уже в новом учебном году у неё должно начаться жуткое «Семьеведение».
Про экономику говорить больно. Я из небольшого города в Сибири (Кузбасс), цены у нас взлетели на всё. Сравнивали с семьёй: продукты дороже, чем в Москве, а зарплаты упали. ИП закрываются, покупательская способность резко упала, во всех окнах плакаты: «Мы закрываемся и сдаём помещение в аренду». Психологически изменились все, потому что тяжело каждому, просто не все признаются.
Я по возможности не скрываю свою ориентацию — как минимум, там, где это безопасно. Но я привыкла к тому, что мне так или иначе приходится жить в шкафу. Мне страшно говорить с близкими, которые считают, что США поступают по отношению к Ирану чудовищно, но при этом закрывают глаза на войну в Украине.
У меня есть близкие, с которыми я могу это обсудить, конечно, но в последнее время от этого мало проку. Тяжесть на душе такая, что разговоры уже не спасают.
Я проживаю свою молодость в клетке, откуда нет выхода, в бесконечных запретах, в ненависти к миру, которую навязывают народу со всех экранов. Нет никакой уверенности в завтрашнем дне, в собственной свободе и вообще в своей жизни. Это страшно, и я могу только надеяться, что это закончится.
Одну хорошую фразу сказал мой близкий человек: «Сначала за тебя кто-то решает, что ты будешь смотреть, что ты будешь кушать, куда ты пойдёшь гулять. А потом неожиданно ты обнаруживаешь, что твою свободу отбирают. Даже если ты всё это поддерживаешь, доберутся и до тебя. И некому будет сказать, что никто не вправе забрать у тебя высшую человеческую ценность — собственную свободу».
Спасибо Вам.