«Время новых тополей»
Дмитрий (имя изменено) работает инженером-электриком в Санкт-Петербурге. Ему 53 года. Это эссе — об исторической памяти: о поколениях, выросших рядом с послевоенными тополями, и о тех, кто возник, подобно молодой поросли вокруг почерневших пней, и снова говорит «нет войне».
– Всё чаще их меняют на другие деревья, не роняющие сухие ветки в непогоду, не сбрасывающие липкие чешуйки раскрывшихся почек, не покрывающие в июле землю легчайшим белым пухом. Есть ещё неприятная особенность у этого дерева: уже немолодое, высокое с неохватным стволом, на вид здоровое, оно может иметь трухлявую пустую сердцевину. Если вовремя не срубить такой тополь, он таит опасность внезапного падения.
После самой страшной и масштабной войны в истории человечества тополя высаживали в разрушенных советских городах и у дорог. Растущие быстрее других они весной закутывали всё нежно зелёной дымкой, как тюлем, драпируя руины разбомбленных домов: и тех, что можно было восстановить, и тех, что разбирали по кирпичам для строительства новых.
Они прикрывали руины, спустя долгие десятилетия остававшиеся немыми свидетельствами порождённых человеческим сумасшествием ужасов. Тополя давали тень обитателям деревянных бараков и коммуналок, настроенных для потерявших имущество и кров, позже мучительно перебиравшихся в тополями же засаженный панельный рай. Высаженные вдоль дорог, тополя берегли эти дороги от снежных перемётов. Заодно служили защитными полосами, чтобы больше снега оставалось на полях.
Срок жизни тополя – около 80–90 лет – вполне сопоставим по времени с человеческой жизнью. Военному и первому мирному поколению сейчас около того. Они росли вместе с послевоенными тополями. Они видели разруху и голод, они жили рядом с постепенно спивавшимися загорелыми безногими инвалидами, просившими милостыню или просто сидевшими на улице на досках с колёсиками. По молодости ещё ничего не понимая, они вместе с родителями вздрагивали по ночам, когда тёмный двор внезапно освещался фарами, а потом гулко настойчиво стучали в соседскую дверь.
Они «шагали по Москве», когда наступила «оттепель», писали прекрасные стихи, ставили спектакли, воспевавшие благородство и мужество, стойкость, смелость и честь. Они пели: «Тополя, тополя! Вы листвою шумите не зря…»
Я еду в электричке. Я вижу в окне поезда, как стоящие у железной дороги тополя режут и выкорчёвывают бульдозером свежие пни, по какой-то странной логике оставляя то одно, то два, то три дерева рядом. Ясно, что будущего у них уже нет. Потрёпанные, с изломанными ветками и рваными ранами белого тополиного тела, уже не прикрытого содраной корой, они ждут.
Говорят, название дерева заимствовано от латинского «pōpulus». Это латинское слово не имеет ничего общего с даже неродственным ему латинским же «pŏpulus» (народ), но в людском сознании именно второе прочно связалось с быстрорастущим лиственным деревом. Эта связь кажется очень символичной теперь, когда чума вернулась, заодно принеся страшное бессмысленное «кровопускание».
Самыми опасно заражёнными оказались именно те, кто, казалось бы, должен иметь иммунитет – послевоенные бэби-бумеры. С приятными «старыми песнями о главном» выкристаллизовывалась тоска по великому прошлому, росло чувство, обозначаемое модным теперь словом «ресентимент». С ним вместе всплыло вековой давности универсальное объяснение всех проблем: «Нас предали!» С него началась гибель другой страны, потянувшая за собой в пропасть тотальной войны весь мир. Тезис пригодный для объяснения происходящего с любой стороны и для любого из живущих ныне поколений.
Оказалось, подавляющая часть моих соотечественников жили иллюзиями о прошлом и собственной молодости – или совсем забыли, или не захотели узнать, как это было на самом деле. Вот уже двадцатилетние со слов родителей и их родителей рассказывают всем, как хорошо жилось в советской стране. Что они о ней знают? Новая тонкая поросль, вдруг вытянувшаяся над спилом уже потемневшего пня.
Наивные, не поротые, несмотря ни на что, они чище и лучше. Их сверстников я видел тёмным холодным страшным февральским вечером у Гостиного Двора на Невском проспекте. Это они, двадцатилетние, боясь и смеясь, выходили и стояли стайками, крича: «Нет войне!». Они, прячась и шушукаясь в галерее, наклеивали на колонны листочки, написанные от руки неровными печатными буквами: «Украине мир, России свободу!» Это их прижимали и размазывали по стене Думы на виду у прохожих, спешивших как обычно, по своим делам. Словно школьники на экскурсию заходили они в большой автобус с решётками – автозак, толкаемые в худенькие спины двухметровыми громилами в доспехах. Весёлая и страшная игра с судьбою. Потому и весёлая, что они не понимают ещё всей серьёзности происходящего. Потому и страшная, что они пока не отдают себе отчёта, не думают о последствиях, в отличие от тех, кому они верят, учивших их быть неравнодушным, но не вставших с ними рядом.
Наверное, они, взрослеющие сейчас, осмыслят и напишут правду о происходящем сегодня, чтобы уже действительно «больше никогда!», чтобы чума фашизма стала «забытым, побеждённым навсегда заболеванием», как оспа или проказа, унесшие и искалечившие миллионы жизней болезни, о которых, слава богу, люди теперь знают только из исторических источников, с которыми медицина в состоянии справиться в случае новых вспышек.
Узнав о выходе восьмерых протестующих против ввода советских войск в Чехословакию на Красную площадь, одна из чешских газет назвала статью о них «Семь причин, почему мы не должны ненавидеть русских».
Тем зимним вечером у Гостиного двора я видел много причин, питающих мою надежду на оттепель и будущую весну. Надежду, на новое светлое время. Время новых тополей.