Алексей Лукьянов: «Женщины у власти не допустили бы культа силы: они знают, как появляется жизнь»
Алексей Лукьянов, писатель из Соликамска. Долгое время Алексей определял себя скорее как «пишущего кузнеца, чем кующего писателя» и не хотел уезжать ни из своего города, ни из России.
Сейчас Алексей живёт в Тбилиси, работает на трёх работах, а параллельно выпускает книги. В интервью сравнивает себя с лягушкой, которая медленно варилась, но успела выпрыгнуть в последний момент.
О том, почему войны — это следствие патриархата, от чего горели глаза Путина на встрече с писателями в 2007 году и зависит ли история от случайностей. О том, почему «жизнь одновременно страшная и смешная», писатель Алексей Лукьянов рассказал в интервью «Очевидцам».
Расскажите о себе.
– Меня зовут Алексей Лукьянов. В последнее время я думаю о себе всё-таки как о писателе, хотя пишу достаточно давно. В России до войны я много кем работал: долгое время был кузнецом на железной дороге, потом слесарем по сборке экспериментальных моделей, термистом, котельщиком. 6 лет работал у своей бывшей супруги в частной школе графического дизайна, преподавал компьютерную графику.
А потом началась война, и летом 2022 года я уехал. Сразу скажу: уехал не совсем по политическим соображениям. По политическим соображениям я предлагал уезжать задолго до этого. У меня сложились личные обстоятельства, я уехал один. Оставил свою бывшую супругу и приехал сюда. Теперь время от времени я выезжаю в Россию, чтобы увидеться с детьми, с родственниками. Но сейчас, надеюсь, я приехал сюда надолго.
При этом я не считаю себя эмигрантом. Я воспринимаю себя скорее как туриста по личным соображениям. Мне категорически не нравится, что происходит в России и происходило, начиная с Рязанского сахара и войны в Чечне. Получается как с лягушкой: вода постепенно нагревается, и надо успеть выпрыгнуть, пока не поздно. Я полагаю, что выпрыгнул, пока окончательно не сварился.
Я не осуждаю тех людей, которые остались. Я знаю очень много людей, которые против войны, против политики Кремля. Они сейчас в тяжёлых условиях: им приходится очень сильно фильтровать и своё окружение, и то, что можно и нельзя говорить. Осуждать тех, кто остался, я не могу. У меня на это нет морального права.
Как война повлияла на вашу жизнь?
– Я потерял друзей. Я имею в виду не тех, кто вдруг переметнулся на другую сторону, хотя такие тоже есть. Я потерял прежде всего друзей в Украине. Не в том смысле, что не могу с ними общаться. Я понимаю, что война закончится, и верю, что в пользу Украины. Но при встрече нам, наверное, нечего будет друг другу сказать, кроме как сожалеть и сочувствовать.
Я нахожусь в мирном времени, а они подвергались бомбёжкам, атакам беспилотников. Я этого не смогу понять просто потому, что не испытал. Каким бы эмпатичным я ни был, до конца это не прочувствую. Они это понимают, и я это понимаю. Поэтому наше общение сводится к какому-то минимуму. Мне очень горько и обидно, что я потерял этих друзей практически навсегда. Что бы они ни говорили, что я для них остаюсь тем же, я всё равно уже не буду тем же.
Как вы познакомились с вашими украинскими друзьями?
– С большинством я познакомился через фантастическую тусовку. Я как литератор был в фэндоме, и через сеть мы все очень хорошо общались. У меня очень много друзей в Украине: кто-то там жил, кто-то туда переехал. Мы прекрасно общались на русском языке и сейчас общаемся на русском.
Когда мне говорят, что там преследуют за русский язык, это неправда. Кремль просто вынудил этих людей: раньше они вели блоги на русском, а сейчас все ведут на украинском. Я читаю их на украинском, комментирую, правда, по-русски, потому что мне так проще. Я знаю, что они меня понимают, и я их понимаю. Но никто никого не преследовал за русский язык. Мои друзья в знак протеста ушли в свой государственный язык. Это их право, они молодцы, и я могу их в этом только поддержать.
Вы раньше говорили, что не готовы переезжать ни в Питер, ни даже в Пермь, что хотите строить свою жизнь здесь и сейчас в родном Соликамске. Как вы оказались в Тбилиси?
– В Грузию я отправился по простой причине: здесь проще с визой, здесь говорят на русском, а у меня вообще нет способностей ни к какому языку. Я с грехом пополам общаюсь в магазинах, на рынках, стараюсь запоминать слова: поздороваться, зайти в магазин, попросить остановить маршрутку. Это я могу, а small talk, скорее всего, вести не смогу. Я поехал сюда, чтобы собраться с мыслями. Думал, что поеду дальше, в Батуми, но задержался и понял, что мне здесь очень нравится.
Я не отказываюсь от того, что мне хотелось делать своё дело там, где я был, и в своё время это неплохо получалось. Просто мы все понимаем, что российское государство делает всё, чтобы гражданам не жилось хорошо. Желание обокрасть нищего — вот что осталось. Бизнес в России изо всех сил выживает. Нельзя равнять средний, малый и даже большой бизнес с государством. Это люди, которые хотят что-то делать. Это принцип разумного эгоизма времён Возрождения: если мне будет хорошо, то и всем будет хорошо. А российское государство говорит: пусть нам будет хорошо, а всем остальным плохо. И главное, что мы всё это молча поддерживали. Я не говорю, что все, но политически активными городами у нас всегда были центры вроде Москвы, Питера, Екатеринбурга. В последние годы — Хабаровск, я помню, как вступались за Фургала. А в провинции где проявлять политическую активность?
Власть целенаправленно отрезает себя от народа, который является источником этой власти. У Стругацких в «Понедельник начинается в субботу» есть образ человека, удовлетворённого полностью. Это кадавр, который притянет к себе все материальные ценности, закуклится и остановит время. В России происходит именно это: они притягивают к себе все материальные ценности и стараются закуклиться. Но это невозможно. Даже если бы бунт был возможен, у нас силовиков, наверное, больше, чем активных политических людей.
А вы хотели бы вернуться в Россию? Представляете такую возможность?
– У меня сейчас нет желания возвращаться вообще. Я в этом отношении пессимист. Я думаю, что всё ведёт к распаду, и, может быть, даже скорее всего, это хорошо, что этот колосс на каменных ногах развалится. Но с концом войны в Украине это не закончится, это будет происходить очень долго. Россия очень протяжённое государство. До Перми из Москвы можно добраться на поезде за сутки, а ещё есть Восточный Урал, Сибирь, Дальний Восток.
Так как у нас единый центр, а не разные центры, это как с диплодоком: его кусают за хвост, пока сигнал дойдёт до мозга, пока обратно, ему половину хвоста отгрызут. Всё держится не благодаря централизованной власти, а вопреки ей. Стоит ослабить вожжи, стоит исчезнуть контролю, начнётся полный хаос. На местах есть люди, пока лояльные. Но если лояльность исчезнет, перебросить войска, допустим, в Сибирь будет трудно, всё легко перерубается в Перми, в Екатеринбурге, и наступает полная вольница.
Когда я работал над краеведческой книгой по истории Соликамска, меня очень интересовала эпоха Гражданской войны. Там были развилки: если бы в Перми не поддержали красных, всё обрушилось бы и началась бы своя вольница. История не знает сослагательного наклонения, но были моменты, когда этот распад был близок.
В России остались дорогие вам люди. Удаётся ли поддерживать с ними связь?
– Мои дети уже взрослые. Чаще всего мы общаемся, когда им нужны деньги. Иногда они присылают мне мемасики. С друзьями я тоже чаще всего общаюсь по поводу дня рождения, чтобы поздравить. Я хотел бы больше участвовать в их жизни, но большая часть моей энергии тратится на поддержание статус-кво. Если у моего младшего сына или у старшего какие-то проблемы, я пытаюсь напрячь своих друзей, знакомых, как-то посодействовать сам. Но они уже взрослые, им всё равно приходится самим со всем справляться.
Как вам даётся жизнь в эмиграции?
– Я очень люблю цитировать «Алису в Зазеркалье»: ты бежишь изо всех сил, только чтобы оставаться на месте, а чтобы попасть куда-то, нужно бежать в два раза быстрее. Мы сейчас изо всех сил бежим, чтобы оставаться на месте. Мне нужно до Нового года сдать книгу. Она написана, но там ещё много редактуры, а времени катастрофически не хватает. Искусство — удел праздных, а я сейчас не могу вести праздную жизнь, поэтому я в лёгком ужасе от количества работы, которую ещё надо сделать.
Вы дописали роман, который писали 26 лет. Обычно вы предпочитали писать рассказы. О чём пришлось писать роман, что не вместилось бы в рассказ?
– Сюжет несколько раз трансформировался. Сейчас это история о мире, где, скажу обтекаемо, образование запрещено женщинам, и о маленькой девочке, которая всё-таки хочет его получить. История несколько раз переворачивалась с ног на голову. Осталось только то, что это очень холодный, тёмный мир: там нет солнца, там только снег. Женщины имеют очень мало прав, практически не имеют их. В общем, махровый патриархат.
Я изначально бегал на короткие дистанции. Мне больше всего нравится жанр рассказа, но иногда история разбухает. Терпеть не могу, когда она разбухает, но что делать. У меня есть рассказ, из которого можно сделать роман, но я его принципиально не переделываю. Я обдумывал его 3 года, потом записал и выложил в сеть, потом его опубликовали, даже дважды перевели: на немецкий и на английский. Иногда содержание просто требует какой-то формы.
Тема патриархата и неравенства не раз появляется в ваших произведениях. Вы говорите об этом в своём «Фейсбуке». Почему для вас это важно?
– Мне категорически не нравится происходящее в мире ещё и потому, что это сугубо мужская игра. Как бы нам ни говорили, что Екатерина II тоже развязывала войны и другие женщины развязывали, они делали это, потому что были окружены мужчинами и не могли существовать иначе в мужском мире. А желание всё решить через силу — почему мы до этого докатились? Потому что кто-то решил: если я сильнее, значит, мне можно. Этот культ силы, культ «я отниму, потому что я могу» — это совершенно ужасно. Я думаю, что если бы женщины были у власти, они бы, по крайней мере, этого не допустили. Женщины, потому что знают, как появляется жизнь.
Мужчины никогда не вынашивали ребёнка, никогда не рожали. Более того, чаще всего мужчины вообще мало участвуют в воспитании детей. В лучшем случае забирают из детского сада. Я очень мало знаю вовлечённых отцов. Я не знаю, каким образом это поменять. Женщины, слава богу, сейчас активно включились в борьбу, открыто заявляют о насилии, о том, что им не нравится такое положение дел. Но как против этого протестуют мужчины? Если почитать «Фейсбук» или Threads, волосы шевелятся. Все эти истории с регулярным изнасилованием своих жён, с выкладыванием этого в сеть, с приглашением кого-то — известное дело Жизель Пелико — это кошмар. И я думаю, что всё, что мы сейчас имеем, это последствия патриархата.
Как вы считаете, почему с таким трудом идёт эта борьба с патриархальными ценностями?
– Я думаю, это полное, абсолютное отсутствие критического мышления. Люди плывут по течению, а плыть по течению очень удобно. Признаюсь, до своей поездки в Соединённые Штаты, куда я ездил как писатель, я был гомофобом. Может, не открытым, не из тех, кто говорит «пойдём бить геев». Но с посылом: а что им надо, зачем они это выставляют напоказ?
Нашу группу в Штатах сопровождали две очень милые женщины, иммигрантки, не знаю, какой волны. Они показывали нам Нью-Йорк, всё было здорово. И в какой-то момент меня дёрнул чёрт за язык высказать это своё мнение. Они мне ничего не сказали, не назвали меня дремучим тундряком. Но я мигом почувствовал, что меня отделила стеклянная стена. Они были так же вежливы, так же интересовались мной, но я чувствовал холод: они понимают, что я не достоин хорошего отношения. Когда я вернулся, я стал этим интересоваться. Мой интерес к феминистскому движению, к правам меньшинств начался примерно тогда, в 2010 году.
Но человека нельзя переубедить. Человек может быть готов переубедиться сам. Когда мне понадобилось, я не стал просить «объясните мне». Мне сказали, что есть информация, иди и ищи её. Если хочешь найти, найдёшь. А если ты твердолобый и упёртый, тебя никто не переубедит, потому что ты сам этого не хочешь.
Одновременно, чем больше информации вокруг, тем вероятнее, что человек до неё сможет дотянуться.
– Плоскоземельщики. Давным-давно известно: Магеллан доказал, что Земля круглая, есть полёты в космос, всё, что угодно. Но люди упёрты настолько, что нет, Земля плоская, всё это заговор. Антиваксеры. Давным-давно доказана польза прививок. Нет, упёрто нет, это заговор бигфармы и тому подобное. Я думаю, это связано в первую очередь даже не с твердолобостью, а с отношением к жизни в целом. Переходишь улицу на красный свет или на зелёный, беспокоишься о других людях, носишь маску или нет, пользуешься средствами индивидуальной защиты или нет. Если ты к своей жизни относишься как попало, то и к чужой жизни так же, и тебе ничего не поможет. Ты просто потребитель того, что вокруг есть.
Очень большое количество людей не желают рефлексировать. Есть такая вещь — самоосознание: когда ты понимаешь, что ты отдельный человек и внутри своей головы совершенно одинок. Другой человек, как бы хорошо он к тебе ни относился, тебя до конца понять не может, и ты не можешь до конца понять другого. Единственный выход — как бы нацепить на себя этого другого, представить себя в нём и попытаться понять, что это такое. Но для этого надо попытаться понять себя.
Вы довольно резко высказывались против цензуры ещё в двухтысячных годах, говорили о свободе как о возможности выбора. Как вы сегодня смотрите на отношения писателя и государства?
– Не должно быть отношений между государством и писателем. Между властью, управлением и писателем отношений быть не должно. Государство — это менеджер, которого мы нанимаем, чтобы он всячески облегчал нашу жизнь. Мы говорим: нам вот это неудобно, пожалуйста, сделайте так, чтобы было удобно. И государство должно отвечать: есть, сейчас сделаем.
Взять налогообложение. В своё время придумали очень хорошую вещь — самозанятость, платить налоги таким самозанятым [проверить по видео: «Бизнес придумал»; в автосубтитрах фраза обрывается, кто именно придумал, неясно]. Прекрасно: люди нашли себя, стали работать. Сужу по примеру своей бывшей супруги. У неё школа графического дизайна, гениальная программа, дети поступают в вузы на дизайнеров. Она замечательный методист. Но из-за того, как всё устроено, нужна куча документов, чтобы её признали учебным заведением. Государство делает всё, чтобы влезть желательно во все области жизни человека. А если оно влезает в семью, то всё, мы приехали. Государство всячески хочет контролировать, но не хочет снабжать, хотя должно быть наоборот.
Есть фото из нулевых, на котором вы вручаете Путину свою книгу. Были другие времена. И всё же, чем для вас был тот приём и как менялось ваше отношение к власти?
– Я был на встрече писателей с Путиным. Он тогда заканчивал свой второй срок, потом была рокировка. Я поехал туда по двум причинам. Первая: меня попросили поучаствовать, нужен был ресурс премии «Дебют», которая в своё время помогла мне стартовать. Благодаря «Дебюту» я впервые опубликовался в журнале «Октябрь». Ольга Александровна Славникова тогда для меня очень много сделала, и это был жест благодарности. Вторая: мы тогда общались с моей, ныне, к сожалению, уже покойной тёщей. Она сказала, что это очень интересный опыт — побывать там и увидеть всё своими глазами.
Я не буду оправдываться, я вёл себя там как полный [проверить по видео: слово не расслышано]. Я пожимал руку тому, кому не хотел пожимать руку. Но нужно было сделать снимки для прессы. Мы потом ещё ездили в Кремль к Суркову, через несколько месяцев, весной. Нам это подали под тем соусом, что хотят сделать государственную программу поддержки писателей. Программа поддержки любых молодых дарований должна заключаться в том, что вы платите деньги, а не влезаете туда со своим госзаказом. Госзаказ — это когда государство говорит: мы хотим, чтобы наши люди занимались творчеством, развивались, но не прославляли наш режим. Обязанность любого гражданина — ткнуть власть в лужу, которую эта власть наделала. В лужу или в кучку. Это единственное, что у человека должно быть зашито на подкорке.
Была ли реализована программа помощи писателям? В чём она заключалась?
– Она какое-то время просуществовала. Благодаря этой программе я побывал в Соединённых Штатах и в Европе. Это была программа культурной интервенции: переводили молодых авторов, авторов премии «Дебют», на иностранные языки и пытались популяризировать их за рубежом. Естественно, это не сработало, потому что зарубежный рынок — в основном англоязычный, а доля переводной литературы в англоязычном мире очень маленькая. И это вся переводная литература, не только русская.
Каким вы себе представляли Путина в то время?
– Я прекрасно понимал, что это за человек. Я уже тогда был против войны в Чечне, против назначения губернаторов: при нём отменили выборы губернаторов, во всю централизовали власть. Не должно быть силовика у власти вообще, никогда. Мне вообще сложно думать, кто должен быть у власти. «Власть» — плохое слово, скажем так: кто должен управлять. Государством должны управлять люди, которые максимально подотчётны, а их полномочия максимально ограничены.
У Терри Пратчетта есть книга «Последний континент». Волшебник Ринсвинд попадает на континент, это аналогия Австралии. Мне очень понравилось тамошнее политическое устройство: политики там изначально сидят в тюрьме. Захотел стать политиком — сел в тюрьму и из тюрьмы управляй. Как управляешь, так и будешь жить. Тебя никто не пихает во власть, ты сам хочешь идти, номинально чтобы улучшить жизнь людей. Так улучшай. Всё, что там есть, не твоя собственность, а собственность государства. Источник твоей власти — народ, без народа ты никто.
У нас наоборот. Они считают, что народ без Кремля никто. Если это так, то нам вообще грош цена. Ради чего всё это было? Чтобы у нас был только он, а если не Путин, то кто? Значит, за все эти 20 лет его управления, даже 26, мы не воспитали никого. Люди, которые родились, когда Путин пришёл к власти, уже закончили институты. Они уже могут управлять государством.
Ваше отношение к Путину как-то поменялось за эти годы?
– Нет, абсолютно не поменялось. Как я тогда понимал, что это за человек, так ничего и не изменилось. Это гений-потребитель. На той встрече в Ново-Огарёве единственное, о чём он говорил с неким жаром, — какая-то контршпионская акция, когда поймали каких-то шпионов. Вот тут у него прямо глаза горели.
Когда-то вы сказали: «Я не склонен романтизировать будущее. У нас странная смесь времён: и Первая мировая, когда внешняя политика мешает заняться внутренними делами, и индустриализация, когда надо поднимать отечественное производство, но внизу не умеют, а вверху тянут резину. Однако рассуждать, кто виноват и что делать, не буду. Не моя это прерогатива». Сейчас для вас важен образ будущего?
– Конечно, он для меня важен, в том смысле, что у меня дети молодые, им ещё жить и жить. Другое дело, что я по-прежнему не испытываю никакого оптимизма по поводу будущего. Мне очень хотелось бы, но нет. В юности у меня были какие-то романтические представления о будущем, сейчас нет. Мне даже немного стыдно перед детьми, что благодаря мне они в чём-то оказались там, где сейчас.
Я по-прежнему думаю, что у нас смесь времён. В России абсолютно точно: всех интересует внешняя политика, внутренняя никого не интересует. Я несколько раз приезжал в Россию, с тех пор как считаю себя релокантом, и жители России мне напоминают страусов. Все засунули голову в песок, и вроде всё нормально. Широко закрытые глаза. Я работал на заводе: специалистов ноль, оставшиеся работают, токари, сварщики. Они все нужны, но их нет. Чтобы их готовить, нужны профтехучилища, а их мало. Да и никто не хочет идти работягой на завод, получают мало. Разряд, который может повысить зарплату, повышают либо «за глаза», либо потому, что эту работу может выполнять только человек такого разряда. Так я стал гальваником 3-го разряда, хотя едва тянул на второй: иначе нельзя выполнять некоторые работы, человека не могут принять на должность. Старые кадры постепенно уходят. Вся эта махина будет разваливаться очень долго, но она всё равно развалится. Машиностроительных заводов шиш да маленько осталось, станкостроительных тоже, и все мощности направлены на войну, а не на мирное время.
В двухтысячных вы написали повесть «Спаситель Петрограда» об альтернативной имперской реальности для России. В этом году вы выпустили две детские книги. Что изменилось за эти 20 лет? Можно ли сказать, что сейчас вам интереснее формат детских книг?
– В «Покровских воротах» Зорина Костя Ромин говорит Аркадию Варламовичу Велюрову, что артист должен переодеваться. Я от книги к книге стараюсь быть разным. Если у меня сюжет больше подходит для детской книги, я, естественно, сделаю её детской. Если это взрослая книга, она будет взрослой. Допустим, книга, о которой мы говорим, с рабочим названием «Всё, нельзя» [проверить по видео: «Всё, нельзя»] должна выйти в «Розовом жирафе». Мы очень сильно спорили с редакцией о некоторых эпизодах, потому что книга достаточно жёсткая. Я их убеждаю, что иначе эту книгу давать нельзя. Есть мнение, что детям можно читать одно, а другое нельзя. Детям можно читать всё. Вообще людям можно читать всё. Другое дело, в каком контексте это происходит. Даже самые страшные, самые зловещие и горькие истории читать детям можно. Любая книга — это мыслительный эксперимент.
«Спаситель Петрограда» [в ответе автосубтитры дают «Петербурга»; проверить по видео] — это была игра. Я написал её где-то в 2004 году. Старшему сыну тогда было 5–6 лет. Я читал ему наизусть всего Чуковского, и не по одному кругу, и ещё кого-то. Мы живём во времена постмодерна, мы не можем отказаться от того культурного багажа, который у нас был. Я всё это слепил воедино, получилась такая история. Главный герой не мифический персонаж, я писал его со своего друга, кузнеца Юры Возницкого [проверить по видео: «Возницкого»]. Он по году рождения Огненная лошадь, поэтому я скрестил его с лошадью, и получился такой кентавр. Это была литературная игра. С одной стороны игра, с другой стороны вы видели, как активно вмешивается жандармерия, госбезопасность в жизнь государства. Это всё равно отражается.
Судьба страны там меняется из-за осечки пистолета. Насколько, на ваш взгляд, история вообще зависит от случайностей и отдельных людей?
– Я думаю, что нет. Есть определённые тенденции. Закон всемирного тяготения мог открыть не только Ньютон, к этому уже подходили. То, что Земля — шар, тоже: была эпоха великих географических открытий, кто-нибудь всё равно дооткрыл бы. Да, есть гении, но они просто чувствуют эти тенденции. Они не предвидят, они видят то, что уже есть, берут накопленный материал и могут его объединить.
Есть такие когнитивные искажения. Одно называется парейдолия: когда мы в каждом пятне видим лицо, какие-то очертания. Другое — когда мы объединяем случайные явления в одно и делаем вывод, чаще всего неправильный. Где-то есть исследования, что это эволюционный инструмент, который позволил человеку развиваться. Когда мы выдаём на гора кучу решений, пусть даже неправильных, мы можем их отработать. День сменяется ночью, потому что солнце вокруг нас летает. Люди проверили? Нет. Это потому, что Земля вращается вокруг Солнца. Сначала они думали, что там кто-то в лодке гребёт по верху. Все эти предположения потихоньку отметаются, остаются только правильные.
Так же и с лицами. Я думаю, что из парейдолии возникло искусство: мы в пятнах видели какие-то очертания. Сначала это помогало спастись от хищника. Лучше перебдеть: если мы в очертаниях листьев увидели тигра, лучше заранее сбежать, пусть его там и нет, чем если он там будет и нас поймает. Поэтому я думаю, что эти когнитивные искажения помогли нам эволюционировать. Другое дело, что не надо ставить их во главу угла.
Есть идея исторической колеи, в которой обречена катиться Россия. Есть ли у вас аргументы против этой концепции?
– У нас очень большая страна, и людям из-за этого трудно договориться между собой. Москвичи сами по себе могли бы договориться, питерцы могли бы сами между собой договориться. Когда говорят о менталитете, он не общенациональный, он скорее общеместечковый. Если бы была некая степень свободы и люди могли договариваться друг с другом на месте, они бы очень быстро договорились.
Вы написали детскую книгу о собаке, которую взяли из приюта. В Грузии очень много уличных собак. Многие как раз берут себе собак из приютов или прямо с улицы. Это и ваш личный опыт?
– Героиню-собаку я писал со своей собаки. Я взял её из приюта уже возрастной. Она была русской псовой гончей, её не интересовало ничего, кроме охоты и еды. Она была индифферентна к хозяевам, не ласкалась. Если хотела гулять в лес, подходила, клала голову на колени и смотрела. Я очень люблю собак, я по натуре собачник, вообще люблю всех животных, но собаки мне ближе.
А история написалась из вопроса: что было бы, если бы моя собака разговаривала. Я пытался понять, как они рассуждали бы, как общались бы. У меня есть мысль написать продолжение, только главным героем там была бы уже не Кася, а участковый Телегин [проверить по видео: «Кася», «Телегин»]. Выяснилось бы, что все животные разумные. Это был бы небольшой деревенский детектив: он разбирал бы взаимодействие людей и животных. Я очень люблю Касю, скучаю по своей собаке. Она, к сожалению, умерла. Я должен был ехать вместе с ней, но так получилось, что её не стало. Она уже была старенькая, я брал её к себе как на пенсию. Надеюсь, что последний год её жизни был не самым плохим.
Вы часто прибегаете к иронии, гротеску и абсурду. Существует ли для вас граница, за которой происходящее перестаёт быть смешным?
– Всё зависит от контекста. В доме повешенного не говорят о верёвке, а в другой ситуации можно. Как там: смеяться право не грешно над всем, что кажется смешно. У меня нет цели высмеять ради красного словца, «не пожалеет отца». Но если что-то реально смешно, я пытаюсь это показать. Поэтому и в ситуациях, которые есть в «Сутулой собаке» [проверить по видео: название книги, автосубтитры дают «собаке сутулой»], с одной стороны, они смешные, с другой — страшные. Например, когда собаку посещают пьяницы, деклассированные элементы. Вроде страшная история, но одновременно смешно: эти люди смешные, поведение собаки в этот момент смешное. Жизнь такая: она одновременно и страшная, и смешная.
Вы раньше скорее считали себя пишущим кузнецом, чем писателем. А сейчас что вас формирует?
– У меня сейчас более созерцательная позиция, наверное. Политически активным себя назвать не могу. Я наблюдаю и фиксирую. Сейчас по-прежнему работаю с детьми, это интересно. Но порой мне кажется, что, когда я работал в школе у своей бывшей супруги, мне было проще отстоять смену у молота, чем провести один урок у детей. Если я накосячил с молотом, забраковал деталь, я могу её переделать. А если накосячу с ребёнком, я не знаю, чем это обернётся для него. Это достаточно стрессово.
Я уже достаточно сформировавшийся человек, мне не нужны вводные данные, мне этот мир абсолютно понятен. Как в известном «Идущем к реке» [проверить по видео: источник цитаты; автосубтитры: «Идущей к реке»]: мне этот мир абсолютно понятен, я ищу в нём только одного — умиротворения, познания, слияния вечного с бесконечным. Единственное, чего мне хотелось бы, чтобы в мире было поспокойнее. Где-то в Threads спрашивали, чего вам не хватает из прошлой жизни, в эмиграции, в другой стране. Мне не хватает мира. Только его. Остальное я найду в себе. Дом там, где я.


